Изображение

 

«Как только раздается звонок, я уже знаю, кто это. Он всегда звонит по ночам — на зарождении ночи, когда люди еще только ложатся спать. Я всегда беру трубку с задержкой, чтобы дать ему время собраться: так он меньше заикается.
— Погнали?
Всегда этот вопрос задается одинаково — на пределе выдоха, так, что последний звук я скорее придумываю, чем действительно слышу. Мне достаточно сказать «да» — тогда он помолчит некоторое время, так долго, будто этот разговор не повторялся из раза в раз на протяжении последних лет, после чего скажет:
— Я у твоего подъезда.
Я выйду, закинув на плечо заранее собранный рюкзак: там все мои деньги, паспорт, блок сигарет, бутылка воды и вторая — кое-чего покрепче. Но сейчас я не собираюсь пить, да и он не пьет за рулем. Это железное правило.
Он никогда не разгоняется резко, хотя его машина это может: она стоит больше, чем вся моя жизнь. Он никогда не превышает скорость, если можно обойтись без этого. Он вообще всегда следует правилам — не потому что нуждается в рамках, а потому что понимает их смысл.
Мы едем до МКАДа молча. Немного на север, затем на трассу — и тут начинает говорить. Голос у него очень жесткий, настолько, что царапает уши — особенно по ночам. Я стараюсь не чувствовать эту жесткость, я знаю, насколько тяжело ему говорить и знаю, что если сейчас скажу что-то, то он замолчит. Поэтому я просто слушаю. Отвечаю, когда он спрашивает, вслушиваюсь в его слова и пытаюсь понять те, что могу — а потом мы меняемся, и говорю уже я. Слушает он. Это еще сложнее, потому что я почти физически ощущаю этот вакуум, создаваемый его вниманием, таким сильным, что он затягивает в себя мои слова. Еще немного — и затянет душу. Вспоминаются дементоры — фантастические существа Джоан Ролинг, умеющие высасывать душу через рот. Видимо, у него в роду были дементоры.
Мы едем к воде. Когда он заглушит мотор, мы некоторое время (недостаточно продолжительное, чтобы вызвать неловкость) будем сидеть в полной тишине, потом выйдем, если только не пойдет дождь. Потом он спросит, как я. Я отвечу то же, что и всегда: нормально, как видишь, жива. Это не показатель, ответит он.
Он будет почти прав: это не показатель. Обычно. Но не в моем случае.
Мне на плечо все еще давит фиксатор. Я пытаюсь снять его на ночь, а потом утром не могу пошевельнуться, чертыхаясь от боли и собственного бессилия. Я не говорю ему об этом, потому что знаю: с него станется приходить ко мне на рассвете и сидеть у моей постели, пока я не проснусь, только чтобы помочь мне подняться. Не потому, что он испытывает ко мне романтические чувства — вовсе нет. Мы всегда делаем такие вещи друг для друга.
Я не скажу и о том, как близко порой подхожу к Черте, и как страшусь своего желания делать это снова и снова. Я знаю, что он тоже молчит о таких вещах, и задаю себе вопрос: а не лучше ли открыться? Но нет, не лучше. Сделай мы это, все стало бы иначе.
Мы говорим о чем-то. Совсем не так, как говорили, пока ехали сюда — в этой тишине вдали от города мы куда меньше похожи на себя и куда больше — на тех, кем хотели бы видеть друг друга. Или самих себя. Мне тяжело было увидеть разницу тогда — а сейчас в моем воображении эти ночи выглядят совсем не такими, какими были в действительности, и я стараюсь как можно реже оценивать их.
Мы уставали притворяться живыми. Уставали от необходимости соприкасаться с людьми, от этих касаний мы могли рассыпаться в прах.
В августе мы возвращались в город затемна, чтобы успеть лечь спать. И прощались, не имея представления, поедем ли еще. Сейчас я понимаю: мы не имели понятия, не наложим ли на себя руки в ближайшие дни.

…Несколько ночей спустя он звонил снова.
И мы снова ехали к воде — смотреть на нее и говорить о том, что не имеет значения, врать друг другу и становиться теми, кем не являемся. «
2008 год.