2rai

художественная ирреальность by E.Leire

+

Почти месяц перерыва выглядит странно. Так, будто мне стало все равно. Или иссякли слова, но это еще более странно.

Нет, мне не все равно — и слов еще достаточно, если сливать их правильно, понемногу и в нужное русло. Просто я дома.

Это ощущение — ощущение человека, который находится у себя дома, утерянное было, когда мне пришлось переехать в 2010 году, пробирает до самых костей. Люди, окружавшие меня все это время, говорили, что так мне лучше.

Они много что говорили. К примеру, что мне нигде не будет хорошо, что все дело в настрое, и коли мне не все равно, где и с кем быть, значит, я несчастная изнутри, и это нельзя изменить никакими внешними факторами. Что людям, которые окружали меня в Москве, на меня наплевать, они отлично обходятся и без моего присутствия, а мне просто надо это признать. Что я не отношусь к незаменимым, и когда приеду домой, то увижу, что никому здесь не нужна. Что дома как такового вообще не существует, и я только бегу от проблем, пытаясь вырваться из города, который я ненавижу с детства.

А еще — что давить на человека без его желания невозможно, и если я чувствую давление, значит, я сама так хочу.

Иногда все эти высказывания казались мне шокирующе-жестокими. В остальное время я не то допускала правоту говорящих, не то просто пыталась пропустить их слова через себя так, чтобы не было больно. Но больно все-таки было, хотя я скорее сожру свою собаку, чем скажу об этом кому-то. Как оказалось, гордости, считавшейся в нашей семье чем-то навроде хвори, которую нужно искоренять любой ценой (кроме отцовской гордости, конечно, та находилась на особом положении и в общем и целом заменяла ту составляющую религиозного культа, на которую требовалось молиться), во мне более чем достаточно. Странно, учитывая, что гордой я себя никогда раньше не считала — до тех пор, пока желание сепарироваться от неприятных мне людей не заставило меня обратить внимание на собственные желания, потребности и личность в целом. Там все оказалось неплохо. Даже удивительно.

Как бы то ни было, сейчас я дома, и это мне нравится. Я даже чувствую готовность общаться с другими людьми, если это будет недолго и не слишком травматично.

____

Нельзя сказать, что я люблю Москву. Мне нравится этот город своей близостью к Европе, когда я озираюсь вокруг, мне вспоминается Лондон, пыльный, грязный, шумный. Я люблю шум города. Люблю эту пыль, эту грязь, совсем не похожую на пыль и грязь села или леса. Не могу сказать, насколько мне хорошо здесь — это я, и моя затянувшаяся депрессия не позволяет мне чувствовать себя «хорошо» нигде и никогда, но я дома, я на своем месте, и это многого стоит.

о текстах //рабочее

Наверное, самое сложное в написании текста — держать его под контролем, не позволяя внутренним настроениям, затаившимся комплексам и фобиям брать верх над разумом и перекраивать повествование на собственный лад. Так бывает.

Герой, который видит повторяющийся сон, отдающий дешевым готическим романом середины девяностых, вдруг начинает путаться во времени, видеть то, чего нет и слышать то, что еще только будет — и изначальная задумка рассыпается об неуместные фантазии, а новой нет, поскольку есть вещи, о которых я не хочу говорить. Не из-за внутренних блоков, а из простой логики — есть то, о чем говорить невыгодно. Не только с коммерческой стороны, а невыгодно душевно, слишком много затрат и несоразмерно маленькая отдача.

Вот такого поведения текста нельзя допускать.

Или размер… Бывает, садишься писать рассказ, а через час поднимаешься из-за стола, чтобы налить чаю, и вдруг понимаешь, что весь этот час был потрачен на пятистраничное вступление, и само действо еще даже не думало начинаться. А роман пытается скукоживаться и сокращаться, пока не превратиться в перенасыщенную событиями повесть. Если только совсем не развалится в процессе своих метаморфоз.

Контроль — это то, что дается мне очень плохо. Контроль над собой, над окружающим миром, над тем, что я делаю. Над моей глупой толстой собакой, которая сегодня пыталась устроить себе гнездо на картонных коробках, не взирая на мои недовольные вопли. Ему 9 лет, и он уже достаточно мудр, чтобы понимать: хозяева поорут и замолкнут, а коробки — это интересно.

В коробках всё. Мне кажется, что я пытаюсь использовать их, чтобы отвлечься от действительно важных дел — в конечном итоге, собрать вещи можно за 4-5 часов методичных сборов, я же растягиваю этот процесс на недели. С обязательными перерывами на чай, кофе, выгул собаки, которая вполне способна самостоятельно спуститься по лестнице и выйти в открытую дверь. Но некоторые люди готовы использовать малейшую возможность, чтобы заниматься чем-то, что им не нужно.

Результат очередного прожитого дня — тотальная усталость. Хочется уехать, и это странно, поскольку я никогда не относилась к тем людям, которые любят путешествовать. Даже наоборот.

В воздухе витает что-то… Ощущение, какое бывает перед грозой после долгой засухи. Неплохое ощущение. Но очень утомляет.

«почему» и прочие неприятности.

Загадка недели — почему «опера» вешает систему. А слово недели — «почему». Почему то, почему это. Почему люди поступают так, как они поступают, почему я поступаю так, как поступаю я, почему я не делаю то, что нужно мне, почему я не делаю то, что нужно другим. Почему, почему, почему.

Как ни печально, это даже не вопрос, это просто слово *почему*, слово без смысла. Ответов нет, да их и не нужно. Просто почему-почему-почему. Как в три года — почемучка, которой не вперлись ответы. Лишь бы только спросить.

Из раза в раз совершаются одинаковые действия, не дающие никаких результатов. Даже нельзя сказать, что они плохие, просто безрезультатные. Очередной день, прожитый лишь для того, чтобы лечь спать, переходящий в следующий день, столь же важный. При слове «жди» хочу броситься и выцарапать глаза. Но я этого не сделаю, я не такое. Я трусливое, и боюсь, что дадут сдачи. Хотя… Иногда бывают шальные мысли: а почему бы нет? Я успею много наворотить, прежде чем меня остановят. Без толку, но зато от души.

Смотрю на цифры так долго, что начинает болеть голова. Реальный гонорар за полноценный роман — около 30-50к деревянных. Разовый. То есть, больше не дадут.

Нет, можно верить в лучшее, но я всегда предпочитаю быть реалистом. Мне говорили, что в медицину не следует идти, там денег нет. Как будто они есть в литературе. Ха.

Вот и думай — то ли делать то, что можешь, то ли то, за что платят. А платят в Москве хорошо-о-о. Столько же в месяц.

И вот так идут дни — в вопросах без ответов, в мыслях без толку, действий без результатов, дни — в недели, недели — в месяцы, а месяцы угрожают превратиться в годы. Я не меняюсь, не меняется жизнь вокруг, и хоть некоторые события отличаются от прошлых, жизненный вектор направлен вертикально вниз.

И вокруг продолжают скакать человечки и кричать «ты плохо стараешься»! Как будто им от этого легче..)

Лето.

//Sat.

Нужно быть очень отважным человеком, чтобы решиться обзавестись личным пространством. Оно обнажает.

Каждый, кто имеет к нему доступ, будет иметь доступ и к некоей части души, очень важной части души, а значит, эта часть станет уязвимой.

Эти мысли удивляют меня. Мне казалось, что причиной того, что я не пускаю людей ни в свой дом, ни в свои записи, является стыд — за плохую уборку, за нестираные шторы, за некачественные записи, некрасивые рисунки. Хотя всегда догадывалась, что это не совсем правда. Мне просто не хочется подпускать.

Я завожу себе тетрадь, начинаю писать в ней, а потом оставляю дома из-за страха, что она может попасться кому-то на глаза. Или выдираю страницы, содержимое которых кажется мне недостаточно нейтральным.

Паранойя.

Паранойя?

_________

Там лето. На улице — лето.

Меня разбирает дрожь от этого слова, я вспоминаю свое прошлое лето — лето «ждать». Проведенные в четырех стенах три месяца, «подожди пару дней» — дважды в неделю и «это было твое лето, ты сама должна была думать» — 24 августа.

Я боюсь, что это лето может быть еще хуже.

У меня вообще все чем дальше, тем хуже, и никакие попытки исправить это не работают. Может, это из-за близости человека, который плохо на меня влияет — настолько плохо, что я хочу оказаться как можно дальше от него и больше никогда не встречаться. Можно сказать что-то вроде «нельзя плохо влиять на кого, то, если этот кто-то не позволяет», но поверьте, это не совсем так. Мне ближе высказывание «любого можно сломать».

Не всегда возможно идти поперек, особенно если ты не хочешь вредить, а другая сторона хочет вредить тебе. Условия неравные, результат предопределен.

Можно пытаться стать жестче. Злее. Но все равно в какой-то момент сработает предохранитель, и распаленная «другая сторона» будет добивать, пока не убедится, что уже не дергаешься.

Условия, жить в которых невозможно.

Да и не стоит, наверное.

_________

А нежелание и невозможность жить — это на самом деле очень смешно. Отличный повод постебаться, поржать и как следует потыкать. Просто есть люди, а есть игрушки. Игрушкам не бывает больно. Они же неживые.

Жутко осознавать, что тебя назначили игрушкой.

Жутко оттого, что это нельзя изменить. И никуда не деться — либо привыкать, либо…

Либо не привыкать. Логично, ведь так?..

__________

Я не буду отвечать на сообщения и письма, касающиеся 2rai. Мне очень жаль. Но спасибо за реакцию, мне приятно знать, что кому-то не все равно.

31

 Уже 10 дней я пытаюсь написать личный текст. Такой, чтобы он касался меня и говорил обо мне. Это так трудно.

Легко писать безлично — как статьи в газете. Про Васю Пупкина, про «людей», «общество», про соседей, знакомых, незнакомцев. Тяжело только про себя.

Теперь у меня есть целая куча статей на разные темы, которые в той или иной степени могли бы что-то сказать про меня, но только очень внимательному читателю. Неправильный подход, но наблюдать за этим интересно.

Интересно считать себя открытым человеком, а потом вдруг узнать, что открыться не можешь в принципе. Высказать мнение — всегда пожалуйста. Пусть и немного скорректированное с учетом настроений масс и пожеланиями читателей, но это все равно мнение. А вот сказать что-то личное — это не ко мне.

События из биографии — тоже несложно. Благодатная почва для того, чтобы взращивать на ней иллюзию открытости. Дескать, смотрите все, я же пересказываю свою жизнь! И даже если без замалчивания или вранья — все равно не выходит. Это то, что было. Прошлое формирует личность, но события из этого прошлого можно интерпретировать по-разному, они могли сказаться на личности как угодно. И получается, что главное, то, ради чего все и затевалось, по-прежнему остается в тени.

Я могу сказать «мне страшно». Это универсальная фраза, которая подходит к любой ситуации, и даже если она правдива, она — ширма. Мне страшно стареть, мне страшно не справиться. Не о чем. Хотя будет откровенны, стареть мне не страшно, а не справляться — привычно.

«Мне больно». Ближе. Но без ответа на вопрос «почему?» не имеет значения. А ответа не будет, потому что этот уровень откровенности не для меня, к тому же, люди вокруг обычно принимаются доказывать, что ошибаешься. Ну это же проще, чем и правда помогать — просто обесценить и надеяться, что вены ты себе вскроешь где-нибудь подальше от них.

Обезличивание себя — это очень удобно. Правда, имеет побочные эффекты, к примеру — невозможность писать. Но это мелочи в сравнении с возможностью притвориться, что открыт, оставаясь при этом в норе.

in//out.

 Интересно слушать тишину внутри себя. Немного страшно, но все-таки интересно. После того, как всю сознательную жизнь считаешь себя человеком с богатым внутренним миром, узнать, что внутри только пустота — это странно. Одно из тех переживаний, которые следует испытать.

Тишина.

Замираешь, чтобы вслушаться в свои мысли, идеи, чувства — лишь для того, чтобы убедиться, что их нет. Если я все правильно понимаю, это и есть апатия — то, что часто путают с ленью. Кстати, мне раньше казалось, что у меня апатия — когда мне не хотелось ничего делать, только лежать на диване и смотреть в потолок. Теперь же я понимаю, что это состояние ничего общего с обычным «не хочется» не имеет, тут другое. Ничего не делаешь не оттого, что не хочешь, а оттого, что нечего. Нет той самой движущей силы, которая заставляет подняться с дивана и совершить хотя бы крошечное усилие.

Мне кажется, что меня тут нет. На дороге я чуть лучше ощущаю себя, не «хорошо» и даже не «нормально», но почти сносно. Я что-то хочу, что-то чувствую, пусть и настолько слабо, что едва могу уловить ощущения. Но они по крайней мере есть.

Раньше у меня еще была клавиатура. Сейчас я боюсь ее: как только я прикасаюсь к ней, внутри меня что-то перемыкает: ощущение потери, предчувствие неудачи и еще что-то, не поддающееся определению, но неприятное, пугающее и злое.

Я пишу много слов, которые не имеют значения, забивая место и притворяясь, будто я в порядке. Каждый раз, когда я пытаюсь набрать текст, я вспоминаю фото куклы с криво наклеенным глазом. Действительно, иногда я чувствую себя перекошенной куклой. Хотя сравнение не очень точное.

Я не могу заставить себя открыться. Это тоже странно — пребывать всю жизнь в уверенности, что очень честен, что ничего не скрываешь — а в результате понять, что напускная честность — лишь очередное прикрытие для души. Я без проблем говорю о «личном». Иногда я даже могу честно сказать о своих чувствах, но интонация, с которой я это делаю… Она обесценивает мои слова. Я говорю, что думаю о самоубийстве каждый день, что эта мысль — основная, но тут же улыбаюсь и добавляю: «а так как ты об этом знаешь, если я помру, ты тоже будешь себя винить». И ржу. И собеседник… А что собеседник? Я не очень-то верю, что взрослого человека можно по-настоящему обмануть усмешкой, даже если она смотрится реалистично. Так что будем считать, что никому нет дела.

Хотя иногда, очень редко, я правда начинаю выворачивать душу. Это странно, болезненно и всегда приводит к одному и тому же: меня игнорируют. Мне говорят что-то вроде «ну бывает» или «это полезно» — и я, успев изодраться в мясо в попытке попросить о помощи, отступаю назад.

Есть люди, которым вроде бы меня надо. По крайней мере, один такой человек — этот человек все время спорит со мной. Задает вопрос, а потом спорит с ответом. Мне противны эти споры, и я теперь отвечаю только «у меня все прекрасно, разве не видно?», и человек говорит «не видно», но как продолжить разговор, не знает. Мне осточертело доказывать, насколько мне хреново. Странно, что это действительно требует доказательств.

Ведь другие люди могут почувствовать себя плохо просто потому что им плохо. Они не обязаны это обосновать, привести доводы, которые невозможно оспорить — тогда почему мне приходится?

В моей жизни все хорошо. Психиатр отказался выписать мне справку, потому что у меня все настолько хорошо, что дальше некуда. Уже до такой степени хорошо. И мне никто никогда не поможет, поскольку это мои проблемы, мне надо стараться лучше, делать больше, стремиться сильнее, и если я все-таки не сдохну, то непременно обрету счастье. Договорились.

intro \\ inpost

    Мне хотелось написать про уродства. Это должен был быть длинный пост от вывернутой наизнанку душе вывернутым же душам. Но он не удался.
    Таких постов были тысячи: каждую неделю мне не удаются по нескольку штук. Многие-многие годы. Это очень удобно — высвобождается много времени, которое в противном случае пришлось бы потратить на набор текста. Но все в порядке: текста нет. Есть идея, которая улетучивается, стоит посмотреть на нее чуть пристальнее, направить сознание в ее сторону. Очень, очень удобно.
    Рай должен был быть о другом. Но будет об этом.
    Так уж вышло, что в этот раз я не стану брать соавторов. Оголяться стоит в одиночестве.
    Так уж вышло, что ничего другого я все равно не умею, а сидеть и скулить, обняв подушку — это слишком просто. Той особой разновидностью простоты, от которой атрофируется тело и отключается мозг. Думаю, некоторым из читателей знакома эта простота.
    Так уж вышло, что от меня осталось слишком мало.
    Пожалуй, это почти печально, почти — потому что для печали нужен тот, кто способен ее испытать.

    Мне было бы интересно вести хронику происходящего — как мне хочется надеяться, хронику возрождения одной души. Хотя по своему складу я скорее реалист, а потому это может случайно обратиться в хронику одного умирания. Благо, суицидальные настроения в России запрещены, поэтому будем стараться о хорошем. В конце концов, трасса просохла, на улице ветер, и ночь сегодня обещала быть в меру прохладной.
    Жаль, что над головой чужое небо, на том небе чужие звезды, да и отражаются они в чьих-то слишком чужих глазах. Настолько чужих, что я не хочу их видеть.

    Если честно, то это решение далось мне нелегко. Впервые мне не на кого свалить его, поскольку в его принятие не принимал решения никто, кроме меня: даже не так, раньше имели место быть потуги посоветоваться на эту тему с людьми, мнение которых можно было учесть — и все они единогласно говорили «нет». Лично-публичный дневник — это пошлость.
    У меня есть повод подозревать, что такого дневника нет ни у кого. Поскольку… Впрочем, увидите сами. :) Надеюсь, что меня хватит на этот проект.
    До скорых встреч, уважаемые. Вам предстоит увидеть много занятного. И мерзкого местами. Будем честны: данная душа далеко не чиста.

Изображение

 

«Как только раздается звонок, я уже знаю, кто это. Он всегда звонит по ночам — на зарождении ночи, когда люди еще только ложатся спать. Я всегда беру трубку с задержкой, чтобы дать ему время собраться: так он меньше заикается.
— Погнали?
Всегда этот вопрос задается одинаково — на пределе выдоха, так, что последний звук я скорее придумываю, чем действительно слышу. Мне достаточно сказать «да» — тогда он помолчит некоторое время, так долго, будто этот разговор не повторялся из раза в раз на протяжении последних лет, после чего скажет:
— Я у твоего подъезда.
Я выйду, закинув на плечо заранее собранный рюкзак: там все мои деньги, паспорт, блок сигарет, бутылка воды и вторая — кое-чего покрепче. Но сейчас я не собираюсь пить, да и он не пьет за рулем. Это железное правило.
Он никогда не разгоняется резко, хотя его машина это может: она стоит больше, чем вся моя жизнь. Он никогда не превышает скорость, если можно обойтись без этого. Он вообще всегда следует правилам — не потому что нуждается в рамках, а потому что понимает их смысл.
Мы едем до МКАДа молча. Немного на север, затем на трассу — и тут начинает говорить. Голос у него очень жесткий, настолько, что царапает уши — особенно по ночам. Я стараюсь не чувствовать эту жесткость, я знаю, насколько тяжело ему говорить и знаю, что если сейчас скажу что-то, то он замолчит. Поэтому я просто слушаю. Отвечаю, когда он спрашивает, вслушиваюсь в его слова и пытаюсь понять те, что могу — а потом мы меняемся, и говорю уже я. Слушает он. Это еще сложнее, потому что я почти физически ощущаю этот вакуум, создаваемый его вниманием, таким сильным, что он затягивает в себя мои слова. Еще немного — и затянет душу. Вспоминаются дементоры — фантастические существа Джоан Ролинг, умеющие высасывать душу через рот. Видимо, у него в роду были дементоры.
Мы едем к воде. Когда он заглушит мотор, мы некоторое время (недостаточно продолжительное, чтобы вызвать неловкость) будем сидеть в полной тишине, потом выйдем, если только не пойдет дождь. Потом он спросит, как я. Я отвечу то же, что и всегда: нормально, как видишь, жива. Это не показатель, ответит он.
Он будет почти прав: это не показатель. Обычно. Но не в моем случае.
Мне на плечо все еще давит фиксатор. Я пытаюсь снять его на ночь, а потом утром не могу пошевельнуться, чертыхаясь от боли и собственного бессилия. Я не говорю ему об этом, потому что знаю: с него станется приходить ко мне на рассвете и сидеть у моей постели, пока я не проснусь, только чтобы помочь мне подняться. Не потому, что он испытывает ко мне романтические чувства — вовсе нет. Мы всегда делаем такие вещи друг для друга.
Я не скажу и о том, как близко порой подхожу к Черте, и как страшусь своего желания делать это снова и снова. Я знаю, что он тоже молчит о таких вещах, и задаю себе вопрос: а не лучше ли открыться? Но нет, не лучше. Сделай мы это, все стало бы иначе.
Мы говорим о чем-то. Совсем не так, как говорили, пока ехали сюда — в этой тишине вдали от города мы куда меньше похожи на себя и куда больше — на тех, кем хотели бы видеть друг друга. Или самих себя. Мне тяжело было увидеть разницу тогда — а сейчас в моем воображении эти ночи выглядят совсем не такими, какими были в действительности, и я стараюсь как можно реже оценивать их.
Мы уставали притворяться живыми. Уставали от необходимости соприкасаться с людьми, от этих касаний мы могли рассыпаться в прах.
В августе мы возвращались в город затемна, чтобы успеть лечь спать. И прощались, не имея представления, поедем ли еще. Сейчас я понимаю: мы не имели понятия, не наложим ли на себя руки в ближайшие дни.

…Несколько ночей спустя он звонил снова.
И мы снова ехали к воде — смотреть на нее и говорить о том, что не имеет значения, врать друг другу и становиться теми, кем не являемся. «
2008 год.

//never.end

Описание художественной реальности — плевое дело. Не могу представить себе, что существует в мире человек, неспособный написать хотя бы небольшой этюд на заданную тему — любой справится, если только умеет писать. Другое дело, что создать ее — задача куда более сложная. 

Неограниченная свобода воображения и сознания не только не помогает — она мешает. 

Писать под заказ очень легко — задача поставлена, герои обозначены, и только и остается, что набросать план внутри своей черепной коробки, пошагово описать вымышленные события, после чего обменять полученное на гонорар. И все хорошо.

Но когда заказа нет, а есть цель, потребность, да что уж, хотя бы возможность работать над текстом — вот тут начинаются проблемы. Это похоже на лабиринт — необходимость принимать решение за решением, выбирая из бесконечного множества вариантов раз за разом, понимая, что с трудом представляешь, к чему именно оно ведет, желание броситься обратно и сделать другой выбор — последствия абсолютной свободы выбора сознания и воображения. Картинка на внутреннем экране рассыпается, и в какой-то момент понимаешь, что стоишь в совершенной пустоте, порожденной внутренним разумом, и следующий шаг  может быть сделан в любую сторону. 

Это всегда проблема. Проблема — сделать правильный выбор, а после — решиться на шаг, который может привести к краху. Или же к успеху — это уж как повезет.

Но везение — слишком хрупкая вещь, чтобы осмелиться на него опереться.

unnamed.jpg

«Я открываю глаза.
За окном второй день валит снег — весна. Я ощущаю, как меня погребает под этим снегом: медленно, но неотвратимо; усталость скоро возьмет свое, и я наконец-то смогу уснуть. Уже почти не страшно.
А снег все идет.
Я открываю глаза. Глубокий вздох — плечо болит, ему холодно. Мне тоже холодно. Этот холод парализует волю и разум, я не могу думать, я не двигаюсь. Замираю. Переставляю приставку за приставкой в надежде подобрать то самое слово, которого мне так не хватает.
Я открываю глаза.
В этот раз пробуждение дается сложнее. Так и должно быть — с каждым разом сложнее. Тело почти не подчиняется, кровь застыла в венах. Холодно. Слишком холодно.
Весна.
Я открываю глаза. Флэшбеком — как запираю дверь, сползаю по стене, обхватив голову руками и застываю. Я не из тех, кто часто льет слезы, на слезы у меня давно не хватает сил, я просто сижу. Не двигаюсь. Почти не дышу. Это длится, длится, длится. Я хочу закричать.
…И открываю глаза. В доме до сих пор пахнет табаком. Тонко, чуть уловимо, приходится отключать все чувства, чтобы улавливать его. Еще пара дней — и этот запах останется только в моей памяти, а потом сотрется и из нее. Как и все остальное. Задерживаю дыхание в бессильном стремлении остановить время.
Я открываю глаза.
Я верю, что снег растает, только боюсь, что выбора у меня нет — я не могу больше не верить. Жду в ледяном оцепенении, надеясь, что что-то изменится, и я снова буду дышать.
…А сейчас идет снег, в душе — лед и отчаяние, на лице равнодушие, в глазах пустота. Это нормально. Ведь скоро весна.»

Post Navigation

Отслеживать

Get every new post delivered to your Inbox.